МОЦАРТ и СОВРЕМЕННОСТЬ.


Н е раз уже мне приходилось указывать на несомненную связь между новым музыкальным мировоззрением и музыкой Моцарта. О ней и о нем в наше время высказывают много свежих и ярких мыслей, раскрывают недостаточно расследованные до сих пор страницы его жизни в музыке, любовно вдумываются в стиль и характер его творчества, изучают музыкальный язык его самого и его эпохи. Не проходит года, чтобы не появилось новой большой или небольшой, но ценной работы о Моцарте, и почти не проходит месяца, чтобы в том или ином музыкальном журнале не была напечатана статья или просто заметка, освещающая ту или иную деталь моцартовской культуры. Именно культуры, потому что теперь стало ясно, что популярность Моцарта и тяготение, все еще неизбывное, к его музыке обусловлены совсем не его неповторимо яркой индивидуальностью и гармонической ясностью и стройностью его музыки. Парадоксально, но верно, что Моцарт, оставаясь самим собою, весь растворяется в явлении, имя которому — моцартианство, и в моцартовской культуре, создавшейся на переломе от XVIII к XIX столетию и впитавшей в себя мастерство десятков поколений и передавшей его будущим векам. Если не было бы синтетической культуры, связанной с жизнью и творчеством Моцарта, а был бы только Моцарт-человек, весьма преходящее явление, как многие другие композиторы, то нельзя объяснить многих фактов. Главное же, решительно не понять, как мог он успеть в короткий срок столько сделать? Не то поразительно, что Модарт так много написал, а то, что в написанном сконцентрировано все лучшее, чем жила музыка до него. Лучшее — жизнеспособное. Такое «чудо» могло произойти только при одном условии: творчество Моцарта - не творческое изобретение и борьба за новые пути, а что-то другое. Это что-то другое объясняется, если объяснить еще один «чудесный» факт: музыка Моцарта молодеет по мере того как увеличивается число работ по исследованию стиля Моцарта, и все больше и больше умножаются факты, указывающие на чуткую восприимчивость ребенка, юноши и зрелого Моцарта. Иными словами: растут источники его музыки, ее материал становится все менее и менее оригинальным и собственническим, его язык звучит, как эхо громадной эпохи, а личные элементы его творчества делаются все менее видными. Музыка же Моцарта все-таки живет, хотя непонятнее становится его творчество рядом с творчеством тех мастеров, у которых мы конкретно ощущаем дерзкую, себя утверждающую волю с ее насильническими и порабощающими инстинктами, с ее индивидуалистическими стремлениями и упорным противлением чужому сознанию.

В. А. Моцарт
В. А. Моцарт

Музыка Моцарта, являясь музыкой всех умов и сердец его времени, не знает границ между «Я» и «не я», потому что цель высказаться светлее, разумнее и яснее. И только. Высказаться о жизни, как ее чувствуют все люди, но каждый социальный слой по-своему. Поэтому, если взглянуть на музыку Моцарта в вертикальном разрезе ее эпохи, так сказать, в единстве времени, то окажется, что размах ее снизу вверх и обратно всецело социально и художественно оправдан; везде равное мастерство и везде чуткое преломление пульса жизни — от веселых контрдансов и немецких танцев через бойкую действительность опер к высшим сферам музыкально-симфонического мышления. Таким образом, меняя виды, формы и средства выражения музыки, Моцарт насыщает ею и простодушного деревенского ремесленника, и интеллигента, и владетельного князя. Если же взглянуть на музыку Моцарта в горизонтальном разрезе, в движении, то окажется, что она пропустила сквозь себя колоссальный заряд звукоэнергии, разрядив ее в наиболее органичных звукоформах, и что этот процесс ассимиляции или поглощения и передачи доминировал над процессами зарождения, изобретения, мучительной фазы родов и, наконец, борьбы за проведение в жизнь.

Иначе говоря, Моцарт, мог в столь короткий срок сделать так много только потому, что он, благодаря особо чуткой природе своего дарования и восприимчивости, сокращал творческую работу, принимая многое в готовом виде, как создание эпох, и беря з а точку отправления не момент изобретения, а вторичные моменты интенсивного отбора из общественного и нового художественного синтеза, но на основе последовательного раскрытия уже данных предпосылок. Моцарт строил новые системы доказательств, а не новые миры. Оттого он успел совершить то, что, казалось бы, не под силу одному человеку, и оттого, с другой стороны, его творчеству нисколько не вредит все более и более ощутимое в нем свойство: расслоение в музыкальном языке эпохи почти до полного обезличения. Не вредит потому, что акцент в его творчестве перемещается с изобретения материала на отбор его и на рационально организованную заготовку для будущих поколений. Моцарт был в свое время менее других новым композитором, а мыслил по-новому, обращаясь не как все с привычным материалом и с ходячими монетами. И остался родным для всех эпох, растворившись в культуре своего времени. Он сочинял музыку для всех и у всех в душе звучавшую.

В. А. Моцарт
В. А. Моцарт

Таким образом, в творческой работе Моцарта наша современная эпоха встречается с ярким проявлением музыки европейского человечества вне отпечатка личной заинтересованности. Значит, чем органичнее растворится композитор в том главном и нужном, чем живөт эпоха и все люди, тем дольше будет жить его дело. Верди пережил Вагнера, Моцарт переживает Бетховена, а Бах переживает их всех. Растворение и обезличение себя надо понимать не в смысле потери самостоятельности и особенно организационных качеств и руководства (эти-то качества и действуют главным образом), а в смысле отсутствия притязаний на обладание новым своим словом. Бетховен заявляет с пафосом и потрясая кулаком: я знаю истину — пойдете за ней и будете счастливы! Моцарт же просто старается передать возможно яснее и прочнее все, чем полна эмоциональная жизнь людей, их горе и радости, будучи от природы чутким и добрым малым и дельным организатором музыки. Бетховена можно глубоко почитать или ненавидеть. Моцарта можно любить или не любить. Скорее любить, потому что его музыка не насилует ничьей воли композиторским «Я».

Наиболее значительные из других причин, приближающих Моцарта к нашей эпохе: универсализм его мелоса и его многообразие, напевность тем, богатство идей и мелодический принцип движения и развития. Кроме того, нам свойственно новое ощущение всей Моцартовской культуры, не в облике завершенного и законченного строительства, а в ее динамическом содержании, в столкновении противоположностей, в стадии перелома векового мировоззрения - не индивидуального, а общечеловеческого. Наконец, еще одна причина уже чисто русского тяготения к Моцарту прибавляется к предшествующим: вся наша музыка еще за некоторое время до Глинки, потом от Глинки и до наших дней была проникнута моцартовской культурой. Моцартианцами были Чайковский и Танеев. Школа Римского-Корсакова тоже примыкала через связь с Глинкой к Моцарту. Глазунов также больше тяготеет к фактуре Моцарта, чем к бетховенской. Но в творчестве Чайковского и Танеева моцартовская культура ощущается как живой импульс роста, а не как техническая база.

И все-таки Моцарт еще далеко не известен и не усвоен во всей своей широте и полноте, в особенности Моцарт ценнейших оркестрово-инструментальных ансамблей.

В. А. Моцарт
В. А. Моцарт

Но есть еще одна важная причина, привлекающая нашу эпоху к Моцарту. Его музыка звучит сейчас просто, как музыка Шуберта, как все лучшее в музыке Прокофьева. Простота здесь разумеется не в смысле опрощенчества и личине обыденщины. Я говорю о трудной и всегда желанной простоте как высшей художественной цели, как результате полного овладения мастерством, когда мастерство уже не выпячивается, о простоте как цельном и непосредственном постижении жизни и о простой эмоциональной правде выражения. Мы сейчас идем к жизни без прикрас и без преувеличений, к жизни трезвой, ясной, трудовой и простодушной. Моцарт чувствовал такую жизнь, не затемненную ни сетью ложных иллюзий, ни тягостным скепсисом, жизнь в постоянном движении, овеянную любовью и дружбой, качествами для него наиценнейшими.
Все искусство Моцарта поэтому глубоко социально от первой до последней ноты. Оно создавалось не в плане самоуглубления и не в расчете на вечность, а на «сейчас» и на «сегодня», на заказ окружающей изменчивой жизни. Для Гайдна, строгого и доброго ценителя, и для венского бюргерского бала — всегда для кого-нибудь писал Моцарт, а не для внепространственного и вневременного слушателя и уж, конечно, не для самоудовлетворения. Зато когда его музыку называют бессмертной, то в этом слове чувствуется неприятный преувеличенный пафос, потому что все, что жизненно и человечно, то не бессмертно, а изменчиво. Думается, что сила музыки Моцарта и заключается в ее способности изменяться, в том, что она всецело спаяна и связана с нашей жизнью, но с ее изменением обновляется и перерождается сама. В стильного, навеки окаменелого и, бесстрастно застылого Моцарта я не верю; такое бессмертие статично и подвластная ему музыка — не проста, а выдумана. Она быстро вымирает. Искусство Моцарта живет, потому что оно способно к развитию и вместе с жизнью и смертью поколений оно в них видоизменяется, хотя бы люди воображали, что воспринимают Моцарта XVIII века. Разгадка простоты музыки Моцарта в том, что он за преходящими образами своей эпохи нашел постоянные и простейшие формулы движения и видоизменения эмоциональной жизни, а не в том, что он якобы запечатлел остановившуюся в своем движении красоту.

Б. Асафьев